jjjrica: (про похуй (smoke))
Есть люди, которые даются нам Богом, есть – которые Дьяволом.
Внешне они неразличимы. Разница состоит лишь в эффекте, оказываемом ими на нашу жизнь.
«Любые отношения движутся я направлении завершения». И все заканчивается. И хорошее и плохое.
Когда-то тебе удается поймать этот тонкий зазор времени, отверстие в стене для стрельбы арбалетом, ты понимаешь, как относителен мир. И все, что происходит в нем, имеет ценность лишь ту, которую ты сам ему придаешь.
Я еду по нежно-сиреневой ветке Metro de Paris. Не потому, что мне нужно в Балар или Пуэнт-дю-Лак, просто мне нравится ее цвет. И просто у меня есть время. Все время этого мира. А когда она закончится, всегда можно пересесть на новую и продолжить путь. В воздухе уже нависает коричный аромат Рождества, «belle, belle» - перекатывают, как сладкую карамель, на языке молодые французы и мсье в возрасте. Я улыбаюсь в себя. Так занятно понимать, что они даже не догадываются, что и сейчас и некоторое время еще, я – не простая femme, а шкатулка с секретом. Во мне, как гигантская рыба в тесном аквариуме бьется жизнь. Но во мне и столько внутреннего трагизма и декаданса сейчас, что  даже на банальное «Ca va?» я почти не способна. Острый рассол смерти поменял состав моей крови до неузнаваемости. Мне кажется, опыт, поставленный надо мной, осветит нечто новое в алхимии веков.
Где-то рядом оживленно шумит Дефанс – Вашингтон современной Франции. Мне туда не нужно. Я далека от этой неумолимой толпы, ревущей за горизонтом. Как черная вдова в фиолетовом пальто с Тирсеном в наушниках, я перебираю ногами то белые спинки, то желтые животы кленовых листьев.
Этот город без тебя похож на огромное кладбище Нёйи-Сюр-Сен. Здесь родился Бегбедер и похоронен Анре Моруа. Оно умиротворяющее безбожно, как доза морфия для онкологического больного. Здесь прекрасно и одиноко. И мне кажется, я проспала миллионы лет, величественно покоясь под одной из его плит в вуали и шляпке, с приложенным к артрозным кистям мундштуком.
Я приезжаю на Монмартр, где сердце рассыпается в щепки от вида кафе, где ты маскулинно держа длинную десертную ложку, кормил меня тирамису. Как символично сложились переводы этих двух слов теперь: Tiramisù – подними меня вверх и Montmartre - Гора Мучеников. С остервенением, как блокадница, дорвавшаяся до пищи, ем я эти воспоминания, пытаясь найти ключ к разгадке самой большой тайны: Зачем, зачем все это было с нами? Зная, как ты сейчас в стране белых лотосов и холодных ветров гладишь по загривку кого-то, кто случайно оказался рядом, и в глубоком бассейне твоих мыслей плещутся воспоминания о нашем времени.
Грузная, как большая белая медведица, я падаю на ледяную широкую кровать гостиничного номера и с улыбкой вспоминаю смс: «чтобы стало тепло, надо включить батареи». Тогда, целое время назад, это было благословенным началом. Сейчас – предсмертная агония. Пройдет несколько минут, и комната начнет наполняться пьянящим теплом, я стану жалеть, что мне нельзя вина и кофе и скучать о доме с большими бабочками на стене. Мое подсознание, некогда вскормленное алкоголем и фенозепамом, рисует на потолке причудливые тени сказочных драконов, то ненадолго сдавливая виски сном, то показывая уже новые картины: старцев в дряхлых одеяниях или румяных голопопых младенцев на лугах Прованса.
Когда-то я засну.
Когда-то прогуливаясь в Нёйи-Сюр-Сен или Сан-Мишель ты увидишь изящную мраморную плиту цвета айвори. На ней не будет ничего, кроме надписи «En ma fin est mon commencement*». Легкий зефир прозрачной струйкой протянется по твоему позвоночнику. Ты обопрешься на тонкую клюку, теряя устойчивость.
- Дедушка, кто это был? - спросит маленький внук, цепляясь пухлыми ручонками за полу твоего пиджака.
- Я не знал ее, - ответишь ты, тяжело передвигая в голове бетонные плиты воспоминаний.
И, как всегда, не обманешь.
_________________________________________
* "в моем конце - мое начало" - слова, когда-то вышитые марией стюарт на парчовом покрове.
jjjrica: (69)
Бывшие мужчины, как кольца на древесном срезе. По ним определяется истинный возраст женщины. Какие-то из них плотные, тугие, темные, выжженные, какие-то - легкие, невесомые, как тонкие обручальные колечки. И самое, самое умопомрачительно-шокирующее – это понимание того, что ты смотришь на этого человека, того, с кем тебя связывали месяцы, годы круглосуточного пребывания рядом или страстных кратковременных встреч, человека, больше и важнее которого, тебе казалось, нет в мире, ты смотришь на него и ни-че-го.
На фото рядом с ним улыбающаяся женщина и, может быть, дети, какое-то отрешенное счастье чужой, неведомой для тебя жизни, и тебе так спокойно не ощущать к нему ни малейшей причастности.
Какие-то из них оставляют на наших срезах полосы глубокие, с запахом горелой древесины, из которых сочится дым еще долгие годы. При мысли о таких, тошнота подступает к горлу, хочется скорее бежать в душ – отмыться от неприятных воспоминаний. Страшно даже представление о том, что ты давала такому возможность прикасаться к себе, гладить по волосам. И хочется думать, о, счастье, что те волосы, которые он трогал, давно уже срезаны, а кожа слезла с загаром многолетней давности.
Но есть воспоминания и другие, легкие и прозрачные. Похожие на жемчужные нити весеннего дождя, стекающие по лобовому стеклу машины. А за ними – режущая глаза сочная зелень. Залитый солнцем Арбат, теплая брусчатка под ногами вторит цоканью моих каблуков. Длинные волосы все время перекидываю на левое плечо. Смотрю на их искряще-рыжие концы и думаю, когда они успели так выгореть? Тыльная сторона ладоней с еще оставшимся от моря загаром. Редкий для меня бежевый маникюр. Невероятное кольцо с сапфировым глазом оказывается на среднем пальце. И мы в тот момент, совершенные и беззаботные, как дети. И как будто нет этих аэроэкспрессов через считанные часы, и завтра я не проснусь в перенаселенной квартире, где все в ожидании моего приезда для груды поручений. И нет вообще никакого завтра. Брусчатка податливо пружинит под ногами, как акварель в What Dreams May Come. Summer time настойчиво висит в воздухе продолговатым дыханием саксофона. И это время и этот человек, они совершенно не применимы для жизни, для бесконечной рутины возникающих сложностей, их решений, дождя, отсутствия закрытой обуви, орущего ребенка, которого ты тянешь за руку в детский сад по утрам.
Но только благодарным вдохом разливается внутри тебя мысль, что так было.
Потом было по-другому. Очень лучше, непримиримо ужасно, непередаваемо тяжело, сияюще-прекрасно. Но Так не будет больше никогда.
Вся ценность наших воспоминаний, концентрация эмоций в них, имеют одну простую составляющую – каждый раз нам кажется, что больше уже не будет. Любовь – это единственное состояние, в котором мы определенно и бескомпромиссно можем существовать здесь-и-сейчас, проживая каждый день, как будто завтра уже не наступит.
Сейчас мне хочется, как никогда, чтобы реальность, которая есть, уже не превратилась в еще один круг на моем срезе, чтобы воспоминания становились не моими и его, а нашим совместным прошлым. Чтобы момент, когда он дышал на кончики моих коротко-стриженных волос перед амвоном Notre Dame de Paris в миллиметре от моей шеи, остался самым эротическим в моей жизни.
И чтобы…U My Everything.
jjjrica: (про большую девочку)
это я писала в 16 лет. одна из первых публикаций в школькой газете. я совсем этого не помню. но ведь уже тогда был париж. я уже тогда Знала.. да.
16 лет жж
jjjrica: (распиздяйская)
Мне тогда было 13, а Имо -18. От учился на первом курсе Торгового института. Я почему-то хорошо запомнила этот свой возраст. Возраст, когда в теле впервые включаются тонкие импульсы непонятного происхождения. Когда во время принятия душа приятно гладить себя по груди, а при случайном видении обнаженного тела на картинке, внизу живота поднимается сладкая тяжелая волна.
Имо был высоким и тонким, с изящными, нервными пальцами и влажными ладонями.
Большую часть жизни я провела в театре, и потому без труда цитировала огромные куски от «Евгения Онегина» до Шекспира. Сейчас бы мне такую память! Имо больше любил цифры, и вынужденно, тягостно выслушивал мои ежевечерние монологи. Я ему: «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер…». А он смотрит на мою аппетитно округлившуюся попу, тянет свои тонкие, длинные, как щупальца краба, пальцы к ней. И я вижу, как увеличивается объем массы его тела в районе молнии на брюках. Краснею, смущаюсь, конечно. Делаю вид, что не замечаю.
Когда вибрация желания в нем достигала апогея, он молча затыкал мне рот поцелуем. Забыла сказать. Губы у него были тонкие-тонкие, едва очерченные, с редким частоколом начинающихся усов . Сейчас, если у мужчины тонкие губы, все его попытки приблизится ко мне заранее обречены на провал. Я их совершенно не выношу. Тогда же акт поцелуя казался мне действом особым, волнующим. И я никак не могла взять в толк, почему вместо сладострастной эйфории чеховских героинь я получаю обмусоленную слюной окружность рта с гадливым, тошнотворным привкусом чужого. После меня всегда тянуло поскорее вытереться и продолжить Есенина. Неудобно тогда было обсуждать с нерадивым партнером, что его манера целоваться мне удовольствия не доставляет.
Дальше поцелуев и неловких обжиманий у нас с Имо не дошло: я всегда слыла неприступной Fort Knox. И «настоящий» секс у меня случился несколько лет спустя.
Имо же обихаживал одну за другой подросших девочек нашего двора. Дамы выпархивали от него с лоснящимися от удовлетворения глазами, громко хохотали, шутили, курили длинные тонкие сигареты и жеманно гладили его по внутренней части бедра. Года два-три хватило Имо, чтобы прослыть ловеласом, единственным из всей округи, кто знает толк в том, «чего хотят женщины».
По двору он ходил громко, эффектно, нарочито широко, с легкостью цепляя по нескольку пташек за вечер поволокой своих огромных серых глаз с длинными, почти женскими, ресницами. Это была, пожалуй, единственная деталь в его внешности, которая могла сделать меня хоть чуточку лояльнее.
После, когда я уже училась в институте, ходила по подиуму, снималась для модных телепередач и неожиданно для себя оказалась ничего-себе-так мадам, Имо пригласил всю нашу дворовую компанию к себе на новоселье.
Мы, конечно, много пили. Ели покупные пельмени, регулярно опрокидывая в них пепельницу и промывая под проточной водой. Плясали, хохотали, как ненормальные. Вокруг Имо вилось штук пять перегидрольных цыпочек, которых он довольно быстро усадил в такси, предварительно похватав за жопы и сиськи каждую уходящую.
Народ рассыпался по домам и клубам, а я почему-то все не уходила. Где-то глубоко под ребрами тонкой змейкой вилось любопытство: что в нем за такой короткий период могло так сильно поменяться, что баб рубит от него на лету?..
..Имо ловко усадил меня на кухонный стол, крепко сжал в пояснице и прикоснулся к шее влажными губами. Ощущение, что по моей шее, плечам, подбородку ползают два склизких дождевых червя, заставляло меня выгибаться все сильнее: недопустимым было их приближение к губам. Имо принимал это за проявление страсти и заводился, как стиральная машина на больших оборотах. Через 10 минут я обслюнявленная, полураздетая, выскользнула из под него, едва сдерживая смех. Движения Имо были техничными и от того неловкими, бесчувственными и отталкивающими.
Извиняясь, я оделась, и просочившись через многочисленные коридоры общежития квартирного типа, вытекла в прохладную, отрезвляющую ночь. Каким вкусным был ее запах!
Спустя время, я по-прежнему слышала от общих знакомых про космические похождения Имо, горы разбитых сердец и бесчисленные списки ожидающих.
Года 3 назад он нашел меня vkontakte и предложил встретиться, поболтать. У Имо маленькая дочь – прекрасная голубоглазая принцесса, нелюбимая жена, несколько любовниц, Волга 3102 и 20 000 рублей ежемесячного дохода. Он выглядит постаревшим и грустным. «Знаешь, Кать, а я ведь так и не понял, чего хочет женщина», - цедит Имо через плотно сжатые зубы. Я смеюсь: «Ну, ну, при таком-то количестве!». «Да, но тебя-то так и не было..»
Казалось бы, обычная флиртовая, почти не несущая смысла фраза. Но если бы вы только видели, сколько боли было в его выцветших, взрослых, мужских глазах. И ведь самое главное: дело совсем не во мне…

Мата

Aug. 9th, 2007 09:18 am
jjjrica: (Default)
ты антарктика моя, арктика. ты под партой прохладной ладонью подкатывала под меня.
ты гадала на картах в марте. и чертила на парте-паперти, что любовь твоя не с тобой.
ты курила длинные «more» и рассказывала о море. в совершенстве владела матом и раскатывала меня на матах на высоких, пыльных и скользких. в спортивном зале под лестницей… называла меня прелестницей, и наложницей и наместницей.
ты умела и шахи и маты, и тебя звали Матой. твои груди были похожи на колпаки звездочетов. и какая была я по счету? я боялась лишних вопросов. а вечером, под душем, рассматривала засосы - отметки свои за любовь.
твои руки казались мне запредельной нежностью, ты была для меня почти мужчиной. и Женщиной тоже была. твое тело горячей пружиной раскрывалось на мне, разливалось. я не знала тогда ничего другого. я не знала дурного. ты казалась мне совершенством, но я не хотела быть тобой. о, боже, как я не хотела быть тобой. мне всегда было страшно, знать-Все-про-любовь.
когда я после сидела зажмуренная, ментоловым дымом раскуренная. мне казалось, что земля разламывается на две части. от счастья…
я видела вчера тебя. странно… прошло уже 15 лет. ты выглядишь почти на 40 и меня, наверное, не вспомнила бы… у тебя жженые волосы и дешевые сигареты. у тебя пустой взгляд и перекошенный рот. и говоришь только матом. я и сама с трудом узнала тебя, Мата. что стало с тобой? зачем ты так нещадно бросила себя на алтарь любви? она ведь наверняка тебя об этом не просила… или это плата за знать-Все-про-любовь?..

jjjrica: (Default)
твои пальцы чертят невидимые линии между станциями московского метрополитена.
я с нежностью слежу за каждым из них – они знают куда идти.
у тебя руки с привкусом горчичной травы. в них нет скорости. твои пальцы никогда никуда не бегут. я не встречала у мужчин таких рук. простых. мягких. теплых. таких спокойных рук.

твои пальцы чертят невидимые линии между станциями московского метрополитена.
мы переглядываемся, как заговорщики. мы знаем - это наше время. мы сбежали от всех. мы сбежали от собственной боли. от осознания нашего собственного края. мы сбежали от того, чего у нас нет и не будет.
я спорю на тысячу щелбанов, что Москва никогда не была такой уютной. такой родной. такой своей.
Москва переплела тонкие ниточки наших душ вперемешку с табачным дымом и липким вкусом Мартини. она навязала нам таких крепких узелков, что потом сама не смогла разобраться с ними. «ну, распутай» - просили мы ее. она улыбалась и убегала от нас по зеленым аллеям Лужников; на трамвайных остановках возле Щукино вслед за последним вагоном, в который мы, конечно же, не успевали…

твои пальцы чертят невидимые линии между станциями московского метрополитена.
и вот они, увлекаемые близостью моего тела, уходят куда-то за пределы карты. туда, вверх, где самолеты со скрежетом отталкиваются от темной рельефной полосы. где у нас сны одни на двоих, смех один на двоих, кружка дымящегося чая одна на двоих, жизнь - одна на двоих…

твои пальцы чертят невидимые линии между станциями московского метрополитена.
ты ищешь новую дорогу.
мои руки сжаты в плотные кулаки, так что ногти оставляют следы розовых полумесяцев на ладонях: 
пусть-у-тебя-все-будет-хо-ро-шо!!!

Profile

jjjrica: (Default)
jjjrica

July 2013

S M T W T F S
 123456
7 8910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 02:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios